Окуджава странными мои знакомцы стали

Журнальный зал: Иерусалимский журнал, №39 - АНАТОЛИЙ ЮНИСОВ - Стихи мои и моих приятелей

Автор: Быков Дмитрий, Книга: Булат Окуджава, Серия: Жизнь замечательных людей, В ответ парламентарии стали вооружать своих сторонников, .. человечке с лестницей, когда сочинял это странное стихотворение, единственный . Вряд ли когда-то уйдут в народ «Мой почтальон» или «Вилковские. И Окуджава, и Высоцкий к песне пришли не сразу - оба и Боба Дилана, и Джона Леннона. К тому времени, когда те стали Отвечая на мой вопрос об известности Галича на Западе, В ней в больничной палате встретились два старых знакомца по . 10 странных историй года. Так вот, она когда-то в Москве знакомицей была моих знакомцев. . и Кривоколенный, и Телеграфный, и даже сад Милютина помянут, все земляками стали. пришел еще никому не известный Булат Окуджава, Эльмира Котляр близкий наш приятель, будущий видный диссидент, автор странных.

А сатира, которой занимался Галич, беспощадная сатира, причем нередко без ее веселого добродушного брата юмора - очки, скорее, темные и мрачные. К тому же она тесно и зачастую неотрывно привязана к реалиям времени. Чем дальше, тем менее понятными, тем более расплывчивыми в сознании слушателя становятся объекты некогда предельно точной и язвительной сатиры и сарказма Галича, как, впрочем, и других кумиров советской интеллигенции - Ильфа и Петрова и даже Высоцкого.

Вот что говорит по этому поводу сторонний наблюдатель, американский исследователь Тимоти Сергай: Русская культура, в самом широком смысле, до сих пор это советское наследство перерабатывает, переваривает, избывает, выдавливает из себя по каплям. Впрочем, не все советское сводится к "совку" или к угрозе красно-коричневого реванша. В каждую эпоху встает по-своему все тот же ленинский вопрос, от какого наследства мы отказываемся?

Ответы всегда будут непросты. На мой взгляд, нет сомнения, что творчество Галича и по сей день сохраняет свою ценность и актуальность - и как искусство, и как свидетельство о поведении художника по отношению к бесчеловечному режиму".

Галич - исключительно политический поэт Противостояние между гражданственностью и тонким поэтическим даром очень характерно для русской поэзии, где "поэт - больше чем поэт". И Блок, и Окуджава Жуковского, к счастью, эта чаша миновала — он умер за границей свой выбор сделали и прожили после этого по четыре года.

Почему они поступили так, а не иначе — логически объяснить невозможно. Зато очень легко объяснить от противного, почему они не могли поступить. Иной выбор предполагал бы попытку снять с себя историческую ответственность. Знал, что эти танки защищали. И не прятался от этого факта, в отличие от десятков русских интеллигентов, осудивших расстрел Белого дома.

Впрочем, были среди них и люди, имевшие на такое осуждение полное моральное право: Андрей Синявский, Владимир Максимов. Они не были ничем обязаны ельцинской власти и не несли перед нею никакой ответственности.

Так многие из бывших террористов, эсеров, сидельцев со стажем осудили большевистский режим, потому что не за это боролись и не так представляли свободу. И, если вдуматься, ничего другого позволить себе не. Так же когда-то пошел на войну Блок, которому, как и Окуджаве, почти не довелось поучаствовать в настоящих боях правда, боевой опыт Окуджавы трагичнее — он провоевал два месяца на передовой, был ранен, но и ему, и Блоку война открылась в основном с самой абсурдной стороны — им было попросту нечего там делать.

Он прилежно ходил на все заседания, откровенно скучал на них, писал шуточные стихи в альбом Чуковскому или просто на листках бумаги.

Булат Окуджава. Похождения Шипова, или Старинный водевиль

Окуджава на этих заседаниях тоже скучал и время свое заполнял в основном сочинением шуточных посланий коллегам — песенка Льва Разгона, песенка Жени Альбац. Когда-то Окуджава пророчески спел: Не значит ли это, что всякая война здесь — только предлог для самоистребления?

И что всякая гибель в России — есть гибель на гражданской войне? В году Окуджава в первый и единственный раз в жизни выступил на стороне государства — он, сказавший: На этой гражданской войне он и погиб четыре года спустя, отправившись в европейскую поездку и заразившись гриппом от Льва Копелева, который пережил его на две недели.

Лет ему было не так уж много по нынешним меркам — семьдесят три; он много болел, но был еще крепок. Надломила его смерть старшего сына, умершего в сорокатрехлетнем возрасте в январе года, но надлом чувствовался с октября девяносто третьего — тут ошибиться трудно. Правда, в отличие от Блока, Окуджава продолжал писать стихи. Но эти стихи, написанные с по год, не нравились ему самому.

Лишь незадолго до смерти Окуджава написал несколько пронзительных, трагических, пророческих текстов: Что жизнь прекрасней смерти — аксиома, осознанная с возрастом вдвойне, но если умирать — то только дома: Это ответ давнему другу Давиду Самойлову, к тому времени уже шесть лет как ушедшему: Автору казалось, что в поле — лучше, легче. Окуджава уже знает, что любое участие в войне ни к чему хорошему не ведет, даже если кончается красивой смертью.

Красивых смертей, впрочем, не бывает. А вот осмысленные войны, вероятно, бывают — но в году Окуджава в это уже не верил: Вымирает мое поколение, То ли нету уже вдохновения, то ли нету надежд. Отчетливо помню, как однокурсница рассказывала мне о состоявшемся накануне знакомстве с Окуджавой: Представь, что перед тобой живой гений!

Все реплики — лермонтовские, а точней окуджавовские; так он сам поговорил бы с человеком ищущим, неуверенным, переживающим внутренний кризис: Нечто подобное Окуджава иногда говорил знакомым, к которым хорошо относился. С ним именно не о чем было говорить, потому что всё было понятно. Он не был склонен к парадоксам, исповедям, размышлениям вслух — хотя, вероятно, в некие времена, особенно в юности, отличался и горячностью, и открытостью.

Так ведь и в юности он вряд ли смог бы сказать собеседнику что-то сверх того, о чем написал, что-то кроме общеинтеллигентских банальностей; его общение с людьми протекало примерно так же, как написал Блок о своих разговорах с Леонидом Андреевым. Вряд ли, пишет он, при всей внутренней близости нашли бы мы сегодня тему для беседы — кроме коммунизма да развороченной мостовой на Английской набережной. Он в самом деле был чистым транслятором, не отвечающим за транслируемое.

Он никогда не знал, почему написал так, а не иначе, то, а не это; разговоров о технической стороне творчества избегал. Разумеется, с близкими друзьями он был глубоким, блестящим и откровенным собеседником, но сторонние люди чаще всего слышали от него, что лошади кушают овес и сено, а Волга впадает в Каспийское море — и на другой день счастливый собеседник восторженно пересказывал всем слова мэтра, иногда приукрашивая, иногда силясь передать интонацию.

Пожалуй, интонация действительно бывала ценна, да еще лексика: Окуджава гордился дворовым происхождением, отлично знал язык и стиль шпаны и хотя терпеть не мог мата — резким и хлестким московским словцом владел; особую прелесть придавали его речи именно эти внезапные снижения. Он знал и тот арго интеллигенции, на котором она говорила в семидесятые-восьмидесятые годы, и точным парольным словом или цитатой умел на многое намекнуть; кстати, и в поэзии его множество таких намеков, в которых и заключается суть.

Пафосные декларации и общие места подаются им, как правило, иронически и не выражают авторского отношения к предмету. В Окуджаве было много кавказского, горского, гордого, он не позволял ни малейшего панибратства, строго держал дистанцию, а однажды дал такое определение интеллигента: Возможно, именно в этом был секрет его человеческого — да и литературного — обаяния: Человек — царь зверей. Вот он выйдет с утра из квартиры своей, как посмотрит вокруг, улыбнется — целый мир перед ним содрогнется!

Настоящих людей так немного! Все вы врете, что век их настал. Городовой засмеялся, и все в зале засмеялись следом. Ситуация снова заметно накалилась. Какое-то легкое возбуждение, подобное невидимому электричеству, вспыхивало то здесь, то.

Все выражали восхищение, глядя, как Шипов вертит в руках спасенный кошелек. А это, пуркуа, титулярной советницы Фроловой. Она мне сама челом била. Я свою струночку ррраз И что же вы думаете? А вот он и Яшка. Он-то думал, я за ним по шалманам лазить буду! Нет, ты сам придешь да еще в затылочек поклонишься. Они как-то незаметно, бочком-бочком, и выкатились прочь. Шипов только посмеивался им вслед. Тут и остальные посетители, будто получив разрешение, потянулись к выходу, кланяясь Шипову, а некоторые, осмелев, и вовсе подмигивали по-приятельски.

Шипов усмехался и отвечал поклоном каждому, словно хозяин бала. Востренькое лицо его раскраснелось. У нас в участке как что чего - сейчас Михал Иваныча Это же я тебе по портрету провел, чтобы ты в разговоры не лез, быдло ты этакое Ну, тре жоли теперь? Не успел он тогда, окрыленный удачей, выскочить из канцелярии с прогонными и прочими ассигнациями за пазухою, как на него налетел, а кто - он уж и не помнит, не успел разглядеть, и велел снова ему, Шилову, явиться к господину Шляхтину.

У частного же пристава выяснилось, что надлежит Шилову лететь что есть мочи к самому обер-полицмейстеру Москвы, его сиятельству графу Крейцу Генриху Киприяновичу.

Шипов побежал, ног под собой не чуя. Губы его стали совсем белые, нос еще более завострился. В теплых лапках у нее когти спрятаны, во влажной пасти зубки беленькие, один к одному Только бы не растеряться. Глаз не отводить, глаз не отводить ни за. А что ж, господа, у вас свое оружие, а у меня. А кто сказал, что я мышь? Да я и не мышь вовсе Главное - на рожон не лезть, самому не встревать в разговоры, пущай их сами выговорются Ах ты господи, боже мой!

В парадную дверь не вбежал, а вошел. Там его уже дожидались. Под гороховым пальто оказался на Шилове темно-серый, мышиный сюртук. И повели Михаила Ивановича по комнатам, лестницам, различным переходам прямо к логову кошки. Тяжелая дверь обер-полицмейстерского кабинета словно и не открывалась, а Шипов уже стоял перед графом. Не успел граф опомниться от этого явления, как маленький агент юркнул к его руке и потянулся к ней белыми губами.

Шипов едва заметно улыбнулся. Граф неотрывно глядел ему в. Потом он все-таки опомнился, поворошил бумаги на столе. Говорят, ты у князя Александра Васильевича человеком был? Граф шагнул поближе и замер, словно перед прыжком. Барин, барин, - подумал хозяин Евдокимов, глядя на Шипова, - хотя и за жульем охотник, а барин, полицейский барин, прости господи А где же трость-то его? Он же с тростью вошел.

  • Book: Булат Окуджава
  • 100 лет со дня рождения Александра Галича. Истины и мифы о поэте
  • Журнальный зал

Трость с серебряным набалдашником, серебро с чернью Аи в углу позабыл? Они в углу ее позабыли. Яшка от дверей глядел на кошелек горящим взором. Яшка застонал, завозился в углу, - Да рази это много? Какому коту в глаза глядел Тама - небеса одни Нет, судьба не швырнула Шилова на произвол, не оставила в покое.

Она тащила его за собой все выше и выше, тащила за руку, да он и не упирался. Лестницы из чистого мрамора покорно сияли под его ногами. Резные тяжелые двери распахивались перед. Среди надменных мундиров как равный мелькал его поношенный мышиный сюртук. И вот наконец такой взлет, который вчера и не приснился бы! И пусть пока не анфилады царских покоев разверзлись перед маленьким агентом, ибо что царь?

Царь где-то там, в недосягаемости, прекрасный неодушевленный образ, робкая мечта А тут живой, зримый, перенасыщенный плотью, вызывающий благоговение и дрожь, сам генерал-адъютант, генерал-губернатор Москвы Павел Александрович Тучков, член Государственного совета. И ведь, кажется, следовало бы Шилову заорать, пасть в ноги, ползти, извиваясь, неведомо.

Но странное дело - чем выше взлетал он, чем вельможнее, недосягаемее и страшнее возникали перед ним персоны, тем спокойнее становилось у него на душе. Откуда-то оттуда, издалека, мельком оглядел Шилова, застывшего у дверей, и отвернулся к пышному адъютанту. Адъютант наклонился к. Да и пущай он ее открыл Или там заговор готовят?. А кто ж это благодетель мой? Да рази я его выдам?! А этот в глаза не глядит, пренебрегает Да без меня тоже не. Что он без меня, котище? Почему охотник за жуликами должен соваться в жизнь графа Льва Николаевича?.

Нет, я понимаю желание князя, но я в недоумении. Генерал-губернатор сам, князь - благодетель мой, обер-полицей-ский, да все, все А может, там, в имении у графа, в Туле в этой, может, у него и впрямь бог знает что творится? Но этот должен понять, что малейшая оплошность его обернется ему же трехкратной карой Если он проговорится ненароком или упомянет князя или меня Вы уверены, что он отдает себе отчет?

Пардон", - и он осторожно прикоснулся к груди, где за мышиной тканью сюртука покоились ассигнации. За громадными окнами губернаторского кабинета сиял январский белый полдень. От голубой изразцовой голландки тянулось легкое тепло.

Губернатор был значителен, адъютант красив и наряден, так что Шипов размяк и зажмурился Последняя лампа догорала в трактире. Шипов шагнул к дверям. В наступившей тишине слышно было, как за стеной гудит разыгравшаяся метель. И метель тотчас же прекратилась. Но тут же ощутил, как ниточка какая-то внутри отпустила.

И он даже подумал, что, мол, за почет такому маленькому агенту, когда в заведении и господа офицеры бывают, и воротилы, и даже тайный советник Яковлев с гостями вот здесь сидели, пили-ели - и ничего, а тут, господи, беда какая!.

Возле трактира была темень. Единственный фонарь с нею не справлялся. Неподвижный женский силуэт чернел в отдалении. На-ка вот денежку да ступай Яшка исчез за углом, только слышался хруст его опорок по свежему, крупному, сахарному, рассыпчатому январскому снежку. Женщина шагнула к Шипову и снова замерла. А я вот тебе сейчас подарочек дам Он сунул руку в карман, в.

Лицо его изобразило удивление, затем испуг. Она зажмурилась и пошла по улице. Шипов медленно шел. Он шел и пытался осознать, что произошло.

Все эти чудеса случились с ним третьего дня. Тогда он выкатился от генерала Тучкова, расправил гороховое пальто и двинулся по Тверской.

Он шел медленно, с достоинством, не хуже многих. Мог и извозчика взять, да воздержался. Теперь глядите на него, глядите, пока не поздно, он через год эвон где будет - не разглядеть. Снежные сугробы голубели вдоль мостовой. Слышались колокола, чьи-то восторженные крики, визг полозьев. Михаилу Ивановичу даже захотелось снять котелок и поклониться удаляющемуся дому генерал-губернатора.

Однако новые заботы уже гудели в его голове, из которых первая была - встретиться с господином Гиросом, назначенным ему в помощники. И вот он шел, минуя чужие подворотни и окна, все дальше и дальше, к Самотеке, где проживал его будущий компаньон. День был такой прекрасный, что никаких сомнений ни в чем таком же прекрасном не могло быть, и уверенность в успехе, под стать этому яркому, брызжущему жизнью дню, не покидала Шилова.

Булат Окуджава

Да он вообще был удачником и, отличаясь в поимке карманных воров, никогда даже не задумывался, откуда у него этот странный талант, этот нюх и интуиция провидца. Все текло, как текло, и, значит, судьба к нему была милостива за что-то, потому что легкость, с которой он обнаруживал пропавшие кошельки, другим полицейским агентам даже не снилась.

И, как всякий богато одаренный человек, он не думал трястись над своим талантом, дрожать, что вот-вот это чудо погаснет, а, напротив, раздавал его с блес- ком, с щедростью, любил благодетельствовать, но и ох благодарностей не уходил.

В Самотечных улочках-переулочках, тупичках, в смешении дерева и кирпича продолжалась она, пышная, январская, снежная, но уже более тихая, более приглушенная, сокровенная, словно именно здесь или где-то совсем рядом, за поворотом, и должно было открыться место проживания затейливой московской души. Даже грохот недалекой Сухаревки был бессилен пробиться сюда, и только колокольный звон, ослабевая, все-таки расплескивался по маленьким дворам и затухал в подворотнях.

Но в этой благостной тишине кипели те же страсти, что и там, в большой Москве, и, подобно рождественским кабанчикам, откармливались и копились. И в этой благостной тишине вдруг откуда ни возьмись звучали какие-то слабые струны; какие-то неясные звуки вырывались из-за домов, из подворотен; какие-то слова, которых было не понять, не запомнить, разрозненные, сбивчивые: Зачем тебе алмазы и клятвы все мои?

В полку небесном ждут. Господь с тобой, не спи Что, где, куда, откуда?. Затем хруст снега заглушал эти звуки, и они пропадали И снова перед Шиповым лежала Москва, извиваясь, прячась за снегом, обжигая морозцем. Здесь, под самой крышей трехэтажного дома, в каморке с маленьким окном, и встретился Шипов со своим компаньоном.

Михаил Иванович сидел на единственном стуле, а Ги-рос стоял напротив, размахивал руками и показывал отличные белые зубы. Распоследнюю дворнягу и ту нет-нет, а косточкой наградят Из греков, из греков Я ведь говорю-говорю, а вы и ушки развесили. Все-таки ты помощник мой Конечно, не на людях А на людях я буду тебя Михаилом Ивановичем звать или даже господином Шиповым А знаешь, хочешь, я тебя буду сиятельством величать? Мне ведь ничего не стоит Затем потекла неторопливая беседа, изредка нарушаемая мощным хохотом Гироса.

Они поговорили о том о сем, в частности и о графе Толстом. Даже с графом столкнулся однажды, увидел. Ну, я тебе скажу, ничего мужчина Может дать по шее великолепно. Каждый день к Пуаре ходит - гимнастикой занимается. В ресторане любит посидеть Как скажешь, Мишель, так и сделаю Ну, хочешь, в лакеи к нему наймусь? Маленькое сомнение грозило перерасти в страх. Это уж с Михаилом Ивановичем случалось крайне редко. И теперь от одного сознания такой возможности становилось не по.

Как же так - за графом следить да еще выявить возможный заговор?! Ведь это же не в подзорную трубу разглядывать человека откуда-нибудь с крыши. Да что подзорная труба? Надо ведь в душу влезть. Но душа - такой инструмент! А тем более графская. В нее всякого не пущают. Вообще с лакейством Гирос хорошо придумал, но, может, графу нужен лакей, а может, не нужен. Это было почти как страдание. Однако мысль все-таки уже работала в нужном направлении, и можно было ожидать, что решение не замедлит явиться.

Да, граф - это вам не карманник, его за руку не схватишь. По шалманам за ним не поохотишься, по ночлежкам. А может, он и не политик вовсе? Тут Шипов провел рукой по груди, прикоснулся к ассигнациям, и вздрогнул, и встрепенулся.

А Гирос, словно разгадав тайные страдания Шилова, сказал: Клянусь богом, не упустим. Ты только подтолкни меня, направь, науськай, а уж я, как легавая, по следу, по следу Он меня не зря тебе передал.

Я пес лихой, Мишель. Его бодрый тон, и хохот, и крупные белые зубы, как напоказ, немного успокоили Шилова. От сердца отлегло] Сразу различные фантазии завертелись. Жизнь снова показалась прекрасной. Может, у тебя чего выпить-закусить найдется? Я жду с упованием, когда ты со мной поделишься, ну хоть часть пустяковую мне дашь.

И они принялись вырабатывать свой нехитрый план. Гирос по нему отправлялся крутиться-вертеться возле гостиницы "Шевалье" и не спускать глаз с графа, а буде тот отправится куда, следовать неотступно и все запоминать. Если же представится случай познакомиться - великая удача. Сам же Михаил Иванович тотчас шел к хозяину и одному ему известными способами нанимался в нумерные.

Дойдя до гостиницы, они сделали вид, что не знакомы меж собою, и господин Гирос принялся прохаживаться по тротуару, с любопытством разглядывая мелькающие мимо кареты, возки и сани, а Михаил Иванович бодро взошел на крыльцо и скрылся за тяжелой дверью.

Но едва дверь гостиницы захлопнулась за ним, как его длинноволосый компаньон подумал: Спустя несколько минут Шипов вышел, но Гироса нигде не было. Матрена жила в полуподвале в двух комнатках.

Муж ее, сапожник, помер уже давно, оставив ее бездетной, и после некоторого времени слез и одиночества прибился к ней Шипов. Она зарабатывала стиркой, глажкой, вышиванием узоров и еще тем, что отменно пекла именинные пироги по заказу и этим славилась на всю округу. Была она все-таки еще молода, чудо как хороша, а главное - покорна, молчалива и добра. К ней иногда похаживали мужчины, особенно если Шипов исчезал надолго, но любила она одного Михаила Ивановича.

Он это ценил и иногда одаривал ее ласкою или деньгами. И хотя, ежели говорить начистоту, Шилову больше нравились другие, помоложе да поблагородней, он Матрену уважал, был к ней привязан, дом ее всегда помнил, как всякий бродяга и бездомник теплую берлогу.

Приехав к ней, он тотчас пересчитал деньги. Денег былo целых тридцать рублей. Червонец он тут же вручил Матрене, пять рублей отложил Гиросу, а остальные спрятал поглубже.

Матрена его нежила, холила, поила, уложила спать, почистила ему мышиный сюртучок, сапоги, а когда он проснулся, снова усадила к столу и напоила чаем. Когда придет опять, она и не спрашивала: А Шипов прихлебывал с блюдца и думал, что если у Гироса будет удача, то можно считать, что компаньон у него первостатейный и дело будет, а уж дело будет - денежки потекут, лишь бы не оплошать.

Но оплошать он уже почти не боялся - верил в счастливую свою судьбу. Он допил чай, разморился, и ему снова захотелось вздремнуть, свернувшись калачиком под Матрениным платком, но любопытство пересилило, и они распрощались. Гирос уже ждал его на самом углу Газетного и Тверской, как и было условлено. Вид у компаньона был довольный, но прежде чем начать рассказывать о своих приключениях, он попросил денег. Шипов протянул ему злосчастные пять рублей. Амадей спрятал их и рассмеялся. Какую косточку мне швырнул!.

Я на одних извозчиков червонец извел Длинный лиловый нос Гироса покачивался с укором, но Шипов не дрогнул. И они медленно отправились по Тверской, уже подернутой сумерками. Голова у меня закружилась от счастья, "Вот оно! Я - на извозчика и следом.

Сначала по Газетному, потом на Большую Дмитровскую. Тут он начал прижимать. Так и есть - к Пуаре. Я проскочил мимо и встал. Граф - в парадное, я - за ним Ну, большой зал, голубчик, всякие предметы для гимнастики Я ведь туда хаживал, я все это знаю. Большая удача, что граф гимнастику любит И вот он переодевается. Ну, думаю, с чего же он начнет? Так и есть - подходит к перекладине. Ну чистый призовой рысак!

Ты не представляешь себе, какие плечи, сколько силищи! Я медленно раздеваюсь, а сам гляжу, что. Он начинает подтягиваться - слабовато, пытается крутить - ни черта.

Вижу, граф - новичок. А на перекладине сноровка нужна. Выгибаюсь, падаю будто, ан нет - взлетаю. Он глядит, весь красный от смущения, немножко злится. Ничего, думаю, это полезно. А вы, я слыхал, собираетесь в скором времени обратно в свою Тульскую? Да, боюсь, и тут вы меня превзойдете. Знаешь, эдакая скотина из кожи, набитая чем-то, черт знает чем, на четырех ножках, вот такой высоты.

Попробуй перепрыгни через нее У меня там сельцо преотличное. Но зимой люблю жить в Москве Да вы не стесняйтесь, вон уж и покраснели Ну-ка, руку сюда, так, другую сюда, отлично, взбирайтесь порезче